Баллада о красоте

Эти были счастливы. Те, которые даже встретились в красоте Ленинградского Эрмитажа. Он смотрел, как толпились вокруг все века и меридианы, и тут появилась она. И вдруг потускнели Венеры, померкли Дианы. А она, отмеченная судьбой, подняла глаза, холодея, и узнала перед собой Прометея. Слушай, время, повремени-ка… Дрогнул голос, который необходим:
-Ты Венера?
-Нет, Вероника.
-Я искал тебя.
-Кто ты?
-Я Вадим.
Десять дней между ними таяли льдинки, привыкла к руке рука, они словно две половинки, искали друг друга издалека. Им кричали воды Невы и заливов, зеркала дворцов и все вокруг: «Ребята, вы вместе так красивы! Смотрите, не отпускайте рук! . » Десять дней — это только первое слово, остались невидимые провода. Через месяц они расстанутся снова, на этот раз — навсегда. Десять дней пролетело, и все умолкло. Не воротишь обратно, не пролетишь. Потому что его дожидалась Волга, ее — Иртыш. Он в поезде. Ляг, дружок, прикорни-ка… От белых ночей голова в дыму. «Вероника, Веронька, Вероника… » — колеса нашептывали ему. А она летит к сибирским рябинам, небосвод вокруг нелюдим. Но с каждого облака смотрит в кабину… «Вадим, Вадим, Вадим… » Ресницы, которые взгляд ее ловят, серых глаз кдалой размах, теплой пшеницей нависшие брови и детские ямочки на щеках. Таким запомни его, Вероника. Как не вернется назад к реке вода, как не втянешь в горло взлетевшего крика, так его не увидишь ты никогда. Почему никогда? Разве были лживы глаза, и руки и небеса? Почему никогда? Если оба лживы и вот они — адреса. Правда, был он при смерти две недели. Пришел в себя, не поняв, почему бинты ему на голову надели, горло повязкой сжали ему. А до того такая легкость и смелость, и все удавалось и вдруг… — этот крик! Просто не было выхода. Загорелось, а он был рядом и он — не старик. А крик ребячий откуда-то сверху. Сквозь огонь он все-таки добежал, схватил мальчишку, прижал к сердцу, и рухнул с третьего этажа… Когда пришел в себя понемногу, шевельнул руками, их боль не жгла, потрогал двойную от гипса ногу — сказали: «Срастется, будет цела. » И вдруг, когда голову разоблачили от бинтов, лежащих белым венцом, в глазах врача он поймал вначале то, что теперь считалось лицом. Такое может только присниться — кровавая маска, сплошной ожог, ни бровинки-пшениченки, ни ресницы, ни ямочек на щеках, ни щек… Он закрыл глаза и сжал зубы, равнодушием дивя врачей, а в ушах его пели трубы ленинградских белых ночей. Еще едва ковыляя в гипсе, твердо вывел, дыханье сжав в груди: «Прости, Вероника. Я ошибся. Я не люблю тебя. Не жди. » Она не могла поверить такому внезапному дикому наотрез. Почуяв беду, все бросила дома, примчалась к нему, а он исчез… Люди! Надо жалеть его? Нет, не надо. Хоть наглость горька в своей наготе. Вот на этом и кончилась баллада. О красоте.

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *